?

Log in

Спасибо за туш!

Пуля, пройдя через череп, отрикошетила от потолка и брякнулась об пол. Раздался глухой удар, а затем тишина. Звенящая тишина - первые несколько секунд, пока не стал слышен отдалённый шум города, доносящийся из-за плотно закрытого окна. Шум города состоял из рокота моторов машин, всё ещё спешивших по каким-то своим делам, голосов людей, журчания водопроводов, тиканья множества часов, звуков радио и телевизоров, шороха переворачиваемых и перечитываемых газет, скрипа авторучек по бумаге, лая собак, мяуканья кошек, чириканья птиц, шелеста ветра, грома грозы где-то далеко, телефонных звонков, сердцебиения шести миллиардов сердец и многого, многого другого... А внутри черепа, из которого несколько мгновений назад вылетела пуля, отрикошетившая от потолка и брякнувшаяся об пол – абсолютная тишина.
      Зазвонил телефон. Это она. Это точно она. Зачем она звонит, мы ведь развелись год назад? Может, почувствовала, что что-то не так? Да, с интуицией у неё всегда было всё в порядке. Ну что ж, детка, ничем не могу помочь, ведь я уже валяюсь тут на полу и медленно остываю… Я думаю, значит я существую. Кто это сказал? Не помню. Жаль. И что же мне теперь делать, интересно?
      Телефон продолжал трезвонить, и это не действовало на нервы, потому что нервы остались в черепной коробке. По полу растекалась лужа алой, как спелая вишня, крови, она всё росла и росла, пачкая недавно постеленный паркет, телефон всё звонил и звонил, город всё шумел и шумел из-за окна, как вдруг за стенкой заиграл саксофон. Он играл прекрасную джазовую мелодию в миноре, лишь иногда ненадолго вспыхивая мажором, чтобы затем перейти во фригийский лад, ещё более усиливая печаль своею неторопливой синкопированной игрой. За стенкой жил Марк, саксофонист государственного джазового оркестра, профессионал высшей пробы. Играл он превосходно, профессионально и чувственно, импровизируя случайно пришедшую на ум мелодию. А я (то есть бывший я) лежу тут и истекаю кровью. Какая пошлость и какое кощунство! Хотя, надо отдать должное, музыка вполне соответствовала картине. Спасибо за туш, господин Марк!
      Снова зазвонил телефон, и я проклял всё на свете, что не могу разнести его вдребезги за то, что он нарушает гармонию музыки, так сладостно льющейся из-за стены! Но в то же мгновение как я захотел оказаться в комнате соседа, я именно там и оказался! Я думаю, значит я существую, я двигаюсь, значит я тем более существую!
      Я продолжал слушать виртуозную игру Марка, совсем позабыв обо всём на свете, о том, что я умер, о том, что моя бывшая жена всё ещё звонит мне по телефону, о том, что где-то снаружи есть мир, который продолжает жить, двигаться, спешить, есть, пить, зарабатывать деньги, любить и ненавидеть, и полностью отдался музыке, звуковым волнам, немного резким и отрывистым, но не менее от этого прекрасным, и они понесли меня, понесли меня вверх, вниз, куда угодно, туда, где нет ни низа ни верха, во все стороны сразу, волнуя меня, заставляя мою сущность колебаться в такт себе, пока я не растворился в каждом атоме, в каждом протоне, в каждой ещё более мелкой частице, которую ещё не обнаружили и никогда не обнаружат, ведь мельчайшей частицы не существует, в каждой пылинке, песчинке, камне, дереве, цветке, птице, земле, море, в каждом человеке, в каждой планете, в каждой звезде, галактике, во всей Вселенной, я сам стал Вселенной, я и есть Вселенная, я – это Вы, Вы – это я, меня уже не существует, ведь я – это Вы, это Мы, это всё, всё, что существует или могло бы существовать, и существовало, и будет существовать, ведь Я – это Бытие, а Бытие – это Мы. Спасибо за туш, господин Марк, большое спасибо!

15.07.2009


Джаз

      (продолжение "Спасибо за туш!")

      - Джаз, джаз, джаз… один сплошной джаз! Провались он ко всем чертям… - бормотал Марк, откупоривая вторую бутылку абхазского красного вина. Он уже вкрутил штопор, и теперь резко рванул на себя. Приятный хлопок, и первые пары напитка неторопливо выползли из горлышка. Марк поднёс его ко рту, и сделал большой глоток, - соул - вот что мне сейчас нужно…
      Он подошёл к старому проигрывателю, открыл дверцу тумбочки и начал перебирать пальцами пластинки. У него был довольно сносный музыкальный центр и множество дисков, но Марк предпочитал слушать старые песни на виниле.
      - Так, что здесь? Ага, мистер Рэй Чарльз. Так, так… Georgia on my mind…
      Когда он ставил пластинку в проигрыватель, то поймал себя на мысли, что с некоторых пор стал разговаривать сам с собой. «Ничего удивительного, когда живёшь один», подумал он.
      Пока Марк не слышит, открою маленький секрет о нём. Вряд ли он сам стал бы рассказывать об этом, и, наверное, обиделся на меня, если бы узнал, что я всё растрепал, но это совершенно не важно, ведь он не может обидеться будучи всего лишь вымышленным персонажем рассказа. Так вот, причиной того, что Марк уже почти два года живёт один, очень проста и почти банальна. Его жена ушла к молоденькой студентке, которая училась в институте, где та преподавала. Собственно говоря, его жена ушла к собственной студентке, поправ все правила субординации и забрав с собой их одиннадцатилетнюю дочь.
      - Стерва! – крикнул Марк иголке проигрывателя, которая запылилась и испортила прекрасную музыку отрывистыми шарканьями, которые плевались и скреблись о раритетную поверхность.
      Иголка была почищена, и музыка зазвучала. Марк слушал Рэя Чарльза и пил вино, стараясь ни о чём не думать, но неприятные мысли всё равно назойливо лезли в голову.
      «Что я за дерьмо? Сорок два года, а что я могу? Что я умею, кроме этого? – он посмотрел на свой старый саксофон, который мирно лежал на другом краю дивана, и снова отвернулся, - да и играть не умею по большому счёту… ну ладно, немного умею, и даже неплохо умею, но сочинять?.. Опять откладываю, потому что страшно. Страшно, что снова не смогу написать ничего достойного. Импровизировать – пожалуйста, сколько угодно! Но кому это нужно? Хотя бы одна конкретная вещь, где всё ясно и понятно, и каждый следующий раз звучит хотя бы на три четверти похоже на предыдущий! Что проще? Всё не устраивает! Почему? Душа не летит… Рамки, границы, клетка… Душа должна летать…» - думал Марк, полулёжа на диване с уже почти пустой бутылкой вина в правой руке и глядя куда-то в район стыка противоположной стены и потолка.
      Пластинка закончилась, и он потянулся за своим саксофоном. Ему не хотелось ничего сочинять, не хотелось играть джаз, который он и так ежедневно исполняет в джазовом оркестре, ему хотелось просто играть. Он взял ми-бемоль, медленно и печально пошёл вверх, затем обратно, и снова вверх, ещё выше, и ещё, а потом неожиданно опять вниз, и смолк, не дотянув, казалось бы, ноту до конца. Ему показалось, в этом обрыве что-то есть, и стал отталкиваться от этого. Через несколько мгновений он снова заиграл, немного изменив ноты, но всё в той же гамме. Он не хотел сыграть как можно лучше и чище, он хотел выразить мимолётную эмоцию, вызванную случайно соскользнувшим с клапана мизинцем левой руки, на который тоже подействовало вино. Ни о чём не думая, кроме звуков, выходящих из инструмента, он играл прекрасную мелодию в миноре, лишь иногда ненадолго вспыхивая мажором, чтобы затем перейти во фригийский лад, ещё более усиливая печаль своею неторопливой синкопированной игрой.
      Можно было бы сказать, что это джаз, если считать, что джаз не имеет границ. Но он всё же имеет границы, иначе он не имел бы названия. Поэтому то, что играл Марк, не было джазом, хотя человек, далёкий от музыки назвал бы это именно так. Марка это совершенно не заботило, он даже не помнил, что существует что-то, помимо его дыхания, его пальцев, саксофона в его руках и того, что получается при их правильном взаимодействии.
      Вдруг что-то произошло, и он забыл даже об этом, полностью попав во власть музыки, которая заиграла внутри него, и песней полилась через сакс в мир, из которого появилась. В этот момент за стенкой прозвучал глухой выстрел, но Марк не обратил на него никакого внимания: он был целиком в мире звуков и гармоний. Он пел песню, пришедшую в него неизвестно откуда, с помощью того единственного инструмента, которым владел. Да, он был профессионалом высшей пробы, и поэтому мог позволить себе играть то, о чём пела его душа. Музыка постепенно, но неуклонно становилась выше, словно поднимаясь плавными рывками вверх, а потом снова немного опускаясь, и снова рвалась вверх, стремясь куда-то в самую запредельную высь, которую невозможно достигнуть, всё выше и выше, постепенно ускоряясь, и поднимаясь, и местами переходя в визг, а потом всё чаще и чаще, пока не стала одной самой высокой нотой, какую только можно было взять на саксофоне, которая всё тянулась и тянулась так долго, как только позволил это сделать максимальный вдох в разработанные многолетней практикой лёгкие, пока не стал медленно затихать, временами усиливаясь, а потом снова становясь тише, и ещё тише, пока не превратилась в тишину. Диминуэндо…
      Марк оторвал губы от мундштука и отложил саксофон в сторону, положив его рядом с собой на диван. Смертельно хотелось спать, и он, поддавшись этому желанию, закрыл глаза и заснул так, как обычно засыпают люди после бурного пьяного секса – без снов.

февраль 2010

Звонок

      (окончание "Спасибо за туш!")

     - Он уже на месяц задерживает алименты, а теперь ещё и трубку не берёт, свинья! - жаловалась брюнетка двадцати восьми лет своей светловолосой подруге, которая сидела на диванчике напротив и пила через соломинку вермут, - Чтоб он там застрелился, гад!
      Брюнетка закрыла телефон, и скрестила на груди руки.
     - Кто?
     - Муж мой бывший, кто же ещё? Ты в каких облаках витаешь, Соня?
     У Сони был рассеянный вид, и казалось, она находится где-то далеко-далеко отсюда, от этого дома, дивана, от своей подруги, и уж тем более от её проблем.
     - А… да я всё никак не могу выбросить из головы этого Антуана, - с ироничной улыбкой произнесла она.
     - Кого? Антуана?..
     - Ну, Антона… какая разница? Ему больше нравится Антуан…
     Брюнетка взорвалась смехом.
     - Боже мой, забудь о нём! Если человек просит называть себя Антуаном, и при этом его зовут Антон, то это просто показывает его неуверенность в себе. А также непроходимую глупость, - весело пролепетала она, наливая ещё Мартини в фужер подруге и себе.
     - Может ты и права. Но ведь он такой милашка! Да и какая разница, в конце концов, глуп он или нет? При таких деньгах можно себе позволить гораздо больше, чем банальную глупость!
     Блондинка лукаво улыбалась, поднимая свой бокал с намерением молча «чокнуться».
     Вдруг зазвонил мобильник брюнетки. Номер был неизвестный, но смутно знакомый. Звонили с городского телефона.
     - Алле, - весело ответила она, ставя свой бокал на стеклянный журнальный столик.
     - Кхм, кхм! Здравствуйте. Это сосед вашего бывшего мужа… Марк, саксофонист, помните?
     - Ах да, конечно, Марк, здравствуйте! Как у вас дела?
     - Нормально… более-менее… а у вас вот не совсем… Ваш муж застрелился.
     В трубке повисла тишина.
     - Аллё, вы меня слышите? - спросил Марк.
     - …дда… Стоп. Это что - шутка? Не шутите так, вы - взрослый человек, зачем вы звоните и шутите так… так… подло, так… низко, так… - голос её начинал повышаться, и казалось, она готова в любой момент сорваться на крик и устроить скандал прямо по телефону.
     - Послушайте меня! – прервал её Марк, - ваш муж умер! Застрелился! Два часа назад его обнаружила домработница, но не смогла до вас дозвониться. Мне не до шуток, тем более когда дело касается смерти...
     Он замолчал, и через несколько секунд добавил:
     - Примите мои соболезнования. До свиданья.
     - …Простите… до свиданья…
     Брюнетка не видела ничего вокруг - ни подругу, ни фужер с вермутом, ни новые фиолетовые обои. У неё было лишь две мысли: как, как же теперь быть с алиментами?.. и кто будет хоронить этого идиота?..

24.02.2010

Ночь

      Я - «сова». Я люблю не спать по ночам. Наверное потому что ночью меньше шума. Все спят, и дома заполнены людьми как ни в какое другое время суток. Cколько спокойных, умиротворённых душ, пребывающих в состоянии свободного полёта, спят, и все они здесь, в доме, буквально за стенкой. А на улице почти никого. Выходишь ночью - вот аптека, естественно, улица, и, слава богу, фонарь. Идёшь вдоль бульвара, вдыхаешь прохладный ночной воздух, уже немного очистившийся от выхлопов дня, поднимаешь голову вверх, чтобы посмотреть на звёздную россыпь… и не видишь ни одной звезды. Ах да, я же в Питере!.. Здесь небосвод вечно затянут тучами, а свет ночных огней создаёт красную дымку над городом, из-за которой становится уж совсем ничего не видно. А летом - белые ночи. Боже, как давно я не видел Млечный Путь!
      Потрясающее зрелище! Стоишь с задранной вверх головой, а глаза разбегаются в тысячи разных направлений - звезды здесь, там, везде, с севера на юг и с запада на восток, они простираются бесконечной вуалью Космоса, и для тебя уже не существует ничего, никого, ни работы, ни семьи, ни друзей, ничего, к чему ты привык, только твоё сознание… и Вселенная. Ты видишь рукав Млечного Пути, ощущаешь и осознаешь то гигантское пространство, которое отделяет тебя, стоящего во дворе своего дома, от тех далёких галактик, которые так же физически существуют, как тот придворный пёс, который сейчас отвлекает от созерцания неба своей перекличкой с собакой на другом краю деревни; о да, они так же существуют, просто они очень, очень, невероятно, невыразимо далеко. И вот ты стоишь и понимаешь, что ты здесь, посреди этой россыпи, а вон там, прямо напротив, там, куда ты смотришь, за сто миллионов световых лет отсюда, другая часть Галактики, а вот эта звёздная дорога, поднимающаяся на востоке и тонущая где-то на западе, там где старый лес, ведёт оттуда сюда или отсюда туда, и можно пройти по ней, ступая по кочкам созвездий и перепрыгивая с одного на другое, прямо на ту сторону, к Ядру Галактики. Там миллиарды звёзд толпятся, как фанаты на концерте, там столько света и движения, что лучшие дискотеки Ибицы разошлись бы по домам, пристыжённые своей скромностью, увидев эту какофонию материи и энергии, этот безумный танец звёздных светил в дымке пылевых облаков. Какое огромное пространство!!! Боже, какой купол, как много места! Здесь, на Земле, а особенно в Питере, об этом совершенно забываешь. Живёшь, как под колпаком, словно нет никакой Вселенной за пределами города, за пределами туч на высоте трёх километров, словно этот мир сжат до видимых пределов, словно нет той тысячи с лишним галактических скоплений, в каждом из которых сотни миллионов звёзд. Кажется, что мир, в котором живёшь, не бесконечен, что он заканчивается за пределами города или, в крайнем случае, за пределами Земли, а этого чертовски мало. Не могу понять, как людям ещё каких-то семьсот лет назад было не «тесно» в таком маленьком мире? У меня от таких мыслей начинается что-то вроде клаустрофобии - сложно себе представить худшую перспективу, чем знать, что в пространстве Мироздания есть видимый ощутимый предел, за который невозможно выйти. О нет, даже мысль об этом начинает меня нервировать. Нужно срочно принять дозу звёздного неба. Ага, вот Кассиопея, почти над головой, в форме перекошенной буквы “w”, а совсем рядом Цефей, похожий на неправильную трапецию. А вон Волопас, немного ниже на юго-восток. Он похож на зубило. Дракон, Лебедь, как крест, Малая Медведица… Прямо над самым горизонтом, на востоке, большая немигающая точка – Венера. Взгляд снова поднимается вверх и упирается в Большую Медведицу, автоматически высматривая двойную звезду. Вторая слева, а рядом… Ага, что-то проглядывает, но значительно хуже, чем за несколько лет назад. Да, зрение садится… Древние проверяли своё зрение по двойной звезде в ручке ковша Большой Медведицы – у второй слева звезды есть звезда-спутник, она находится совсем рядом и значительно меньше. Считалось, что если её видишь, то зрение хорошее. Я согласен с древними.
      С бульвара можно свернуть на перекрёстке направо. А можно налево. Везде безлюдно, и это хорошо. Я поворачиваю направо и снова иду по бульвару, ибо их (бульваров) здесь много. Мимо проплывают вместилища спящих путешествующих душ, я захожу в одно из них и в круглосуточном магазине на первом этаже покупаю бутылку недорогого красного вина. Я иду дальше, пока не дохожу до скамейки в парке, сажусь на неё, смотрю на часы. 3:15. Я открываю бутылку вина и делаю глоток. И снова смотрю вверх. Звёзд, конечно, не прибавилось… Петербург!.. Зато вокруг стало больше деревьев, ведь я пришёл в парк как никак.
      О, как бы я хотел родиться деревом! Абсолютный пример существа созерцающего! Чистое созерцание, чистая безмятежность… Дерево гораздо мудрей любого из земных мудрецов, потому что оно дерево. Вернее, именно поэтому оно - дерево. Полное единение с миром, состояние абсолютного бытия без лишних примесей - вот что такое дерево. Я бы хотел быть каким-нибудь тополем или берёзой. Или секвойей. Но, к сожалению, я человек. У меня столько желаний и порывов, столько необходимостей, обусловленных тюрьмой под названием «тело»… Всё, что заставляет меня шевелиться, сосредоточено внутри моего тела – Есть, Пить, Спать, Трахаться, Испражняться. Убрать этих пятерых – и я за всю свою жизнь с места не сдвинусь. И стану как дерево.
      Деревья. Стоят, покачиваются на ветру. Ночь. Стать деревом – может быть, именно это буддисты называют Нирваной? Может быть. Всё может быть.
      Вино было хоть и дешёвое, но довольно вкусное. А главное – действовало. Мне стало тепло, несмотря на то, что уже начинался рассвет. Вдруг я почувствовал, что сзади меня кто-то стоит. Я обернулся. Бомж. Обыкновенный интеллигентный петербургский бомж. Он мирно ждал, когда я допью и оставлю ему бутылку. В полшестого утра? Странно. Он, наверное, и фонарик с собой захватил… Тоже «сова». Я сделал глоток и снова обернулся назад, но там уже никого не было. «Хорошее вино, - подумал я, - очень хорошее».
      Я встал и пошёл обратно, домой. Вот первые души спешат на работу в утренней серо-пасмурной дымке Петербурга, ещё не проснувшиеся, плохо соображающие, с плохим настроением. Кто в метро (чтобы толпиться, толкаться, ругаться, пыхтеть, возбуждаться, по-утреннему материться), кто на автобус, кто на своей машине, кто на чьей-то чужой, кто знает чьей, ведь она украдена… А я иду домой, ибо у меня выходные, и я почти доволен проведённой ночью, несмотря на то, что во мне литр вина, а возможно и благодаря этому. Я поднимаюсь к себе на третий этаж, раздеваюсь и превращаюсь в спящую умиротворённую душу. 6:00. Я люблю не спать по ночам. Я «сова». Жаль только, что этой ночью я опять не увидел звёзды.

осень 2009

Остров

      Тёплый лёгкий ветер с океана заботливо обдувал вспотевшую на жаре кожу, но скорый закат обещал принести немного ночной прохлады. Он развернулся и по песку пошёл в сторону бунгало, в котором жил. Он шёл по берегу острова, и неторопливые волны время от времени подходили к его ногам, немного смачивали их, и уходили обратно, оставляя после себя мелкие камни и раковины в дар земле. Погода стояла жаркая, хотя была середина весны. Впрочем, для таких мест, как этот остров, в середине весны могло быть и жарче. Бывало жарче. Хорошо, что сейчас так.
     Остров был небольшой - не более пяти квадратных километров - и по форме напоминал изогнутый вытянутый огурец. По берегам почти по всему периметру были пляжи, а с северной стороны берег сразу начинался отвесными скалами, взобраться на которые могли лишь профессиональные альпинисты. На восточной стороне острова располагалось небольшое селение, куда иногда приезжали туристы, которые вскоре уезжали обратно, оставив за собой на этих прекрасных белоснежных пляжах мятые пивные банки и недокуренные импортные сигареты, которые они тушили прямо о песок.
     Его бунгало стояло на невысоком холмике на юго-западном берегу, чуть-чуть в глубине пальмовой рощи. Невысокие горы, с которых день ото дня ниспадал водяной поток, начинались немного дальше, но этот небольшой водопад был виден из окна второго этажа. Подходя по берегу к тому месту, где был причален катер, он посмотрел налево, и понял, что закат начнётся уже совсем скоро. Невероятной красоты зрелище! - исполинское красное солнце, клонясь к горизонту, всё больше заливает оранжево-пурпурным пигментом небо, подсвечивая облака снизу и сзади, огибая их со всех сторон, и продолжая светить куда-то в бесконечность мимо Земли. Вот диск коснулся горизонта и перестал быть диском, и теперь наступают сумерки, и скоро небо станет чёрным как смоль и разноцветным как сокровища в королевской шкатулке, и сияющим как тысячи солнц! Чем ниже опускается Ра, тем красный лик его наливается всё большей усталостью и становится тёмно-алым, пока не уснёт, наконец, где-то за краем Земли, всё ещё радуя своими светом и теплом Азию, Европу, Америку, Россию…
     Как здесь спокойно, и тихо, и легко. И шум океана никак не нарушает мерный ход бытия, а лишь дополняет и украшает его, являясь такой же необходимой его частью как остров, деревья, горы, катер… Отсюда океан кажется просто безграничным, он окружает со всех сторон, нашёптывая прибоем все свои тайны тому, кто хочет их слышать, и не требуя ничего взамен, потому что он настолько велик, что почти бесконечен, нет, без «почти» - он бесконечен, и поэтому может отдавать всё, что у него есть - нужно только уметь это брать. И тогда он перестаёт казаться враждебным и становится частью того, кто его принимает, или наоборот (нет никакой разницы) - тот, кто его принимает, становится его частью. Но это так, к слову.
     Ещё раз посмотрев туда, где уже садилось гигантское солнце, начертившее свою магистраль на поверхности воды от горизонта почти до самого берега, он поворачивает вглубь острова и по мощёной крупными плоскими камнями дорожке начинает подниматься домой. Вдруг справа из пальмовой рощи выбегают несколько местных чернокожих мальчишек и начинают кричать что-то на незнакомом диалекте, размахивая в его сторону руками и гримасничая.
     - А вы знаете, что снитесь мне? – спрашивает он их по-русски, и они тут же замолкают и незаметно удаляются вглубь рощи, из которой появились, оставив его вопрос без ответа. Он удивляется тому, что пришёл в голову столь странный вопрос, и продолжает свой путь к дому - подходит к бунгало, поднимается по трём ступенькам, открывает дверь и заходит внутрь. Здесь относительный беспорядок, но от этого не менее прохладно и приятно. О, Кондиционер, спасибо тебе за это, ты – великая вещь!
     «Разве у меня есть кондиционер? – подумал он. - Хм… не помню. Не важно».
     Несмотря на беспорядок, внутри довольно приятная обстановка: бежевый интерьер, три стула, круглый стол, небольшая, но удобная софа, журнальный столик, рядом кресло, книжный шкаф, и в дальнем углу классический чёрный рояль. И всё же неуютно. Что-то не так. И разбросанные повсюду вещи не имеют к этому никакого отношения.
     «Стоп! Я не должен жить в бунгало. А если точнее, то я должен жить не в бунгало. Что это за место? Что я здесь делаю? Я здесь живу? Да, вроде бы живу… Когда я зашёл, стены были, кажется, бежевые, а теперь они красные. Не важно… Гораздо интереснее, что стало намного меньше места, но это тоже не важно. Зато теперь похоже на то, что я здесь живу, и это моя квартира. Да, я у себя в квартире… ну а как же бунгало? Какое бунгало? Ах, да… Квартира – это бунгало. Бунгало в городе? Странно… остров… был же остров! А был ли? Или не было? Не важно… Я в квартире, которая на самом деле - бунгало. По крайней мере, только что им была. А теперь уже нет. Бред… как такое может быть? И почему здесь так темно, чёрт возьми, солнце ведь только что село за горизонт? Но ведь оно уже село. Или ещё нет? Только что было светло. Хм, странно… надо включить свет».
     Из гостиной он направляется в свою комнату, подходит к выключателю чтобы, наконец, его включить и… как будто начинает падать в обморок, но очень медленно, и в то же время быстро (проходит не больше секунды). Он видит себя одновременно и со стороны, и изнутри: видит, как спиралью скручивается и падает на пол его тело, и при этом понимает, что это падает он сам, и видит своими глазами как приближается пол, и всё это происходит быстро, слишком быстро чтобы понять, что же всё-таки происходит, настолько быстро, что даже этот вопрос не успевает возникнуть, и только удивление обладает достаточной скоростью, чтобы успеть появиться прежде, чем заканчивается это падение…
     Вдруг в один миг квартира-бунгало исчезает, а он оказывается около выключателя в своей комнате в заснеженной холодной России, и продолжает падать в сторону своего тела. Он видит красную стену, зеркало в форме волны, часть потолка, и его тянет вбок и вниз, куда-то назад, тянет какая-то неведомая сила, немного отрывисто (или это только кажется?), но неуклонно. Удивление перерастает в шок, а шок смешивается с безумным любопытством, которое целиком охватывает всё его существо. Весь он, всё его Я – одно сплошное любопытство и удивление, которое в каждое мгновение внимает тому, что с ним происходит. А происходит то, что он плавно спускается всё ниже и ниже, осознавая себя как точку в пространстве, у которой должны быть руки, но их почему-то нет. Он влетает в тело, лежащее на кровати, попадает сразу в голову, «врастает» в неё, в туловище, в конечности, совмещается с ними и, наконец, начинает чувствовать весь организм.
     Он проснулся на четыре секунды раньше своего тела, а тело проснулось на пятнадцать минут раньше будильника. Несмотря на падающий за окном снег и раннее утро первого дня недели спать больше не хотелось, и пора было возвращаться в иллюзию и ехать на работу, которую он ненавидел настолько, насколько любил теперь этот остров, оставшийся где-то далеко посреди бесконечного океана…


февраль 2010

Летающий кот

      У них секс. Они занимаются сексом прямо за стенкой! Я это точно знаю. А я, кот благородных персидских кровей, сижу тут и изнываю от любопытства! Да, я кастрирован, но от этого моё любопытство ничуть не уменьшается, а, наоборот, очищается от ребристой призмы похоти, что даёт мне возможность анализировать половой акт с большей долей объективности и позволяет без лишних предрассудков делать выводы об этом аспекте окружающего меня мира. Но они всегда закрывают дверь прямо у меня перед носом! А если я возлегаю на этом траходроме в тот момент, когда им приспичивает, они бесцеремонно хватают меня за шиворот и выносят в соседнюю комнату! Серость! Стесняться собственного кота! КОТА! Всего лишь кота… Я уже молчу о той вопиющей несправедливости, что они держат меня взаперти в этой семи комнатной квартирке, без права переписки и общения с себе подобными! О, господи, когда они научатся телепатии? Мы, коты, прекрасно ею владеем с незапамятных времён, и отлично понимаем друг друга без ненужного звукового сопровождения. Только когда необходимо что-то особо подчеркнуть, мы прибегаем к своему чудесному голоску, либо же когда коты дерутся за кошку (говорю "коты", потому что я кастрирован с детства, и у меня, к великому несчастью, не было возможности приобщиться к этой сфере кошачьей жизни). Люди же не понимают меня даже тогда, когда я въюсь у них под ногами, срывая глотку криком о помощи, потому что желудок сводит от голода, или потому что дверь в санузел опять закрыта.
      Бесполезно. Они, конечно же, меня не пустят. Всегда не пускают, с чего бы сейчас? Ладно, это даже к лучшему, есть время посидеть на подоконнике. Обожаю это. Просто сидеть и смотреть в окно, ни о чём не думая. Абсолютно ни о чём, никаких мыслей, только созерцание. Поэтому надо поднять свою толстую ленивую задницу и отправится в комнату для гостей.
      По пути к окну я пробегаю мимо большого зеркального шкафа, и в очередной раз ужасаюсь тому, как быстро летит время, и как быстро я старею. Ещё каких-то семь лет назад меня принесли в этот дом совсем маленьким котёнком, который только молоком и мог питаться. А теперь я раздобрел, кое-где разжирел (на казённых-то харчах!), пропала та лёгкость движений, какая была присуща в молодости, шерсть кое-где стала жёстче. Скорей, бежать, бежать сломя голову от этого треклятого шкафа с этими гадкими зеркалами! Скорей, бежать, ещё бежать, теперь повернуть направо, а, чёрт, не туда, в другую сторону, так, разворот… разбег, разбег, прыжок «Алле-оп!»… и вот я на подоконнике. Проще простого.
      Сел. За окном по-осеннему пасмурный город. Центр города. Университетская набережная, окна выходят прямо на неё, и открывается панорама Невы и противоположного берега - Английской набережной. Тяжёлые свинцовые облака сплошной пеленой покрывают небосвод (как, впрочем, всегда), и пейзаж за окном создаёт гравюрное настроение, как будто город застыл на картине неизвестного художника мрачного склада характера. Но машины и пешеходы на набережной не дают забыть о том, что за окном – жизнь. О, как угнетает эта картина! Хотя, не стану отрицать, в ней есть свой шарм, но он теряется в тот же миг, как сознание замечает людей и автомобили, и шум, ими производимый. Шум рабочего города, иллюстрированный серыми тонами – что может быть более угнетающим зрелищем? Разве что поле битвы после битвы…
      Но как здесь красиво летним солнечным полднем! Лазурное голубое небо тонет в лучах ослепляющего жёлтого солнца, в тёмной сине-зелёной Неве играют сотни тысяч солнечных бликов, а в воздухе витает ощущение невероятной лёгкости, подпитываемой свежим западным ветром с Балтийского моря! Чувство безграничной свободы овладевает душой, и хочется подняться вместе с чайками и альбатросами к тому фантому кораблика со шпиля, который словно Летучий Голландец время от времени на мгновение появляется высоко в небе, в тот самый миг, когда солнечный диск достигает своего зенита. Чтобы его увидеть, должно совпасть множество обстоятельств. Во-первых, нужен соответствующий угол обзора. Во-вторых, нужно быть в очень тёмных очках, иначе солнце ослепит, и ничего не увидишь. Не говоря уже о том, что надо поймать нужный момент (когда солнце будет в зените), и смотреть очень внимательно, ведь фантом появляется буквально на одну-две секунды. А поскольку мы не знаем, в какой части неба он появится, вероятность увидеть его становится совсем уж мизерной. Но если задаться этой целью, то увидеть его можно.
      Я бы мог сказать, что видел его собственными глазами, но не могу, потому что не видел. Я ведь всего лишь кот, который живёт в семи комнатной тюрьме, без права переписки. Однако я точно знаю, о чём говорю, поскольку был там, высоко в небе, в лазурном летнем небе, утопая в солнечных волнах вместе с теми чайками и альбатросами. Я был там, легко паря над землей, взмывая ввысь и резко срываясь в бездну, снова взмывая и снова срываясь, легко обгоняя самых быстрых птиц, и самые быстрые ракеты, и самые быстрые волны, обгоняя само время, и снова останавливаясь в ожидании, пока оно меня догонит!.. А моё кошачье тело в этот момент неподвижно сидело на подоконнике и бессмысленно смотрело куда-то в окно.

декабрь 2009

♯   Москва. Если вы бывали в московском метро, то не могли не заметить, что люди там встают только справа даже на тех эскалаторах, которые идут вверх... Конечно, если не очень высоко. Люди там так спешат, что стремятся обогнать не только время, но и городской транспорт на своих двоих. А транспорта - безумное количество: и то же метро, и маршрутки, и троллейбусы, и автобусы, и частники, и даже внутригородские наземные электрички (уж не знаю, как они правильно называются), не говоря уже о миллионах машин, стремящихся обогнать всех и вся... И всё это на фоне безумного нагромождения домов, старых и новых, торговых центров, административных зданий, муниципальных зданий, бизнес-центров, церквей, небоскрёбов и переплетений проводов с виадуками трасс и мостами Москвы-реки, посреди которой возвышается огромная чёрная величественная фигура Петра I с неким золотым свитком в руках, гордо стоящего на корабле и смотрящего куда-то в светлую даль... В свитке, должно быть, список всех тех, кого он угробил в ходе своих знаменитых реформ. Впрочем, мог ли он иначе? Классический реформатор и самодержец разве мог отвлекаться на такие мелочи как тысячи человеческих жизней, когда перед ним была столь заманчивая перспектива войти в историю как главный просветитель дремучей России и создатель Великой Российской Империи? Конечно, нет.
      Именно такого Петра, как мне показалось, изобразил Церетелли. Однако место для памятника выбрано крайне неудачное - мало того, что в Петербурге где-нибудь ближе к Охте он смотрелся бы куда как гармоничнее (предвкушаю толпу негодующих «истинных петербуржцев» ратующих за сохранение «исторического облика»), так ещё и воткнут неподалёку от Храма Христа Спасителя, который стилистически совершенно не вписывается в это изваяние, а вернее наоборот - изваяние не вписывается в храм. Впрочем, это как раз в духе Москвы – налепить что попало и как попало и радоваться. Такое ощущение, что единственный принцип московского градостроительства - отсутствие принципа. Или так: деньги - вот наш главный принцип!
      Ладно, Москва не так уж плоха. Есть в ней определённый шарм (не знаю, правда, какой)... Нагромождение разнокалиберных построек в хаотическом порядке - в этом есть что-то от детской необузданной фантазии, способной из разноцветных кубиков из разных наборов построить город, лишённый всяческих стереотипов и устоев. И лишённый, таким образом, своего стиля. Хотя опять-таки в этом и есть его стиль. Но мне, как жителю первого в России города, с самого начала построенного по заранее разработанному плану, такой стиль не по душе. Здесь можно работать и даже можно жить, но что делать в таком городе людям, у которых ещё бодрствует душа? Ехать туда, зарабатывать деньги и петь колыбельную...
      Москва всегда спешит, спешит заработать всё больше и больше денег, чтобы купить себе всё больше и больше модной одежды, чтобы «обновить» машину, чтобы сделать ремонт в только что отремонтированной квартире, чтобы сиять во всей красе, чтоб остальные сидели и завидовали успешным столичным жителям… Обсуждать машины, тусовки, одежду, колготки, причёски, Тимати, Дом 2 и последний выпуск Cosmopolitan… Смотреть ТНТ и Муз-ТВ, ходить по клубам... И всё это только ради того, чтобы показаться модным и современным, живущим в «ритме большого города», разбирающимся во всех тех вещах, в которых разбираются остальные, чтобы обсуждать машины, тусовки, одежду, колготки, причёски, Тимати, Дом 2 и последний выпуск Cosmopolitan… Почему обсуждение машин и колготок определяют человека как современного, а обсуждение Моцарта и Гёссе как старомодного интеллигента в самом плохом смысле этого слова? Разве классика способна выйти из моды? Из моды выйдут (и это факт) машины и колготки, и причёски, и уж тем более Дом 2, и даже Cosmopolitan, но классика – никогда. А такая «модность» называется серостью, и более ничем. Но, прошу прощения! Я ни в коем случае не хочу сказать, что только в Москве есть такие люди, отнюдь нет! Просто в Москве их максимальная концентрация. Не зря общеизвестен факт, что там столь быстр ритм жизни. Поживи месяц-другой и сам забегаешь. С волками жить, как говорится…
      Дорогие москвичи, прошу не обижаться на мои слова, ведь я никоим образом не хочу вас оскорбить… только лишь некоторых из вас. Да и то, не оскорбить, а так, намекнуть, что жизнь бывает разная, и ценности бывают разные, и каждый из вас это когда-нибудь поймёт (и это, опять-таки, факт), но будет уже поздно… шутка, поздно никогда не бывает, всему своё время, так сказать. Тем паче, что далеко не все вы такие, и я прекрасно знаю москвичей, которые не гонятся за мишурой жизни (а знаю ли? пожалуй, нет, но всё равно такие есть, я уверен!), и которые понимают меня и не обижаются, потому что знают, что мои слова не про них. Но и те, кто злятся - зря злятся, ибо всё вышесказанное есть не негативный выплеск с моей стороны, но лишь констатация факта… А на правду, как известно, не обижаются. Всех москвичей ждём в гости в Петербург… особенно ждём ваши с такой лёгкостью заработанные денежки - наши клубы и рестораны всегда открыты для вас, наши дорогие (во всех смыслах этого слова), хрустящие, свеженапечатанные московские рублики и их многоуважаемые владельцы! Спасибо за внимание и… до новых встреч, друзья!   ♯

24 сентября 2010
      ♯   Когда мне было восемь или, быть может, девять лет, моя мать меня спросила: «Как ты думаешь, в чём смысл твоей жизни?» Я ответил: «Смысл моей жизни – быть частицей общества». Я имел в виду то, что общество состоит из индивидуумов, и каждый индивидуум является частью общества, и если убрать каждую часть, то не будет и целого. Я понимал, что я – часть всего общества, и цель моего существования, как и цель существования любого человека – поддерживать популяцию расы людей. Это сейчас я понимаю, что это не совсем так. Поддерживание популяции – лишь один из взаимосвязанных аспектов движения к цели, которая никогда не будет достигнута, да это, в общем-то, и не нужно. Тогда я думал, что это единственный аспект. Но ведь тогда мне было восемь лет, от силы девять. Но это не важно. Важно другое. Когда я ответил на поставленный вопрос таким образом, мать сказала: «Нет, я не об этом. Вот сейчас? Вот другие говорят, что их смысл жизни в семье, в учёбе, в работе и т.д. В чем смысл твоей жизни?» Тогда я понял, что речь идёт о вещах совершенно иного порядка, и лучше сказать то, что хотят услышать. И тогда я сказал, что смысл моей жизни в учёбе.
     Это был один из первых ярко запомнившихся значимых опытов «штампования» свободного сознания социумом. Но естественно, далеко не последний. К тому же, к несчастью, тогда я не понимал что происходит. Но ведь так всегда: оглядываешься назад и понимаешь, что многого не понимал, и становится жаль потраченного времени. Кажется, что осознавая что-то как осознаёшь это сейчас, многое сделал бы по-другому. Но история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. Впрочем, это тоже вопрос спорный.
     Школа. Первый и самый главный институт «штампования» мозгов в жизни. Чем больше проходит лет с момента окончания мною школы, тем отчётливее я понимаю, сколько хлама накладывают там на чистое незамутнённое сознание ребёнка. Начинается это с первого же дня. 1-го сентября мы обязаны нести в школу букеты цветов, хотя всех гораздо больше обрадовали бы деньги. Однако принято дарить цветы, и вот сначала накануне родители мучаются с покупкой этих цветов, потом с ними полдня мучаются дети пока, наконец, не сдадут их учителям, чтоб те с ними мучались весь вечер и половину следующей недели, поскольку выбросить жалко, но и дышать уже тяжело. Кроме того, 1-го сентября мы обязаны разобраться по парам и взяться за руки с представителями противоположного пола (какой стыд в таком-то возрасте! Да ещё и эта нервозная атмосфера вокруг, вызванная нервозностью большинства присутствующих!).
     Далее. Далее мы обязаны соблюдать регламент 1-ой линейки, заодно приобщаясь к тому, что в этом мире принято везде и по любому поводу устраивать различные ритуалы, священнодейства, а иногда даже таинства. И вот таинство «первой линейки» заканчивается, и начинается Школа, где мы обязаны вставать по расписанию, умываться по расписанию, есть по расписанию, выходить из дома по расписанию, жить по расписанию энное количество часов день, а потом возвращаться домой, но дома тоже всё по расписанию (оно немного варьируется, но суть меняется не сильно), и самое страшное, что мы ложимся спать по расписанию… Хотя ещё не известно, что страшнее, «по расписанию» лечь спать в двенадцать или «по расписанию» встать в восемь? Лично мне и то, и другое одинаково трудно.
     Стоп. Я забыл про детский сад. К жизни «по расписанию» нас начинают приучать уже там. Конечно, с одной стороны, «жизнь по расписанию» - это очень удобно. Есть возможность распланировать свой нагруженный день, всё и везде успеть, однако сути дела это не меняет - один стереотип уже есть. Он полезен в современном мире, но это всё-таки стереотип.
     Итак, школа убивает личность. Громко сказано, зато правда. Она даёт базовое образование, но Образование может создать как великую личность, так и не личность вовсе, и конечно же совершенно очевидно в создании чего Образование преуспевает больше. Бесспорно, школа даёт много полезных знаний, но гораздо больше нужных (более того, необходимых) знаний она не даёт. И это печально. Но тот факт, что это печально, ещё не самое страшное.
     Дальше – хуже. Нас отовсюду атакуют «аксиомы» жизни, вроде «Выживает сильнейший», «Человек человеку - волк», «Каждый борется за место под солнцем» и всё в том же духе. По большому счёту атака идёт с самого нашего рождения и отовсюду – из детских сказок, из наставлений родителей (мозги которых уже заштампованы СМИ, телевизором, кино, книгами, песнями, проповедями и т.п.); из всего нашего окружения, которое ничем не отличается друг от друга и соответственно от наших родителей и от нас самих (и я, конечно же, не исключение). А нам ничего другого и не остаётся, ведь те, кто наверху прекрасно знают свою работу, и система зомбирования наций у них давно отточена до совершенства. Но ведь те, «кто наверху», тоже люди (по крайней мере, я на это надеюсь, иначе дело совсем плохо. Впрочем, такие действия вполне в духе человеческой природы). А ведь мы сами здесь живём и устраиваем свою жизнь так, как устраиваем, а значит некого винить, окромя самих себя.
     Помимо стереотипов и директив, навязанных нам другими людьми, есть стереотипы, которые считаются вполне естественными и логичными и сопровождающие народы с чёрт-те знает какой древности. Например, моногамность отношений (ВСЕ (ну или почти все) полигамны, что доказывают многочисленные наблюдения и собственные ощущения); патриотизм и национализм (страшная глупость, ведь африканец с той же долей вероятности мог родиться китайцем, а русский – немцем); пренебрежительное отношение к женскому интеллекту (который очень часто превосходит мужской), и многие, многие другие не менее значимые, а также более мелкие предрассудки и стереотипы, которые роятся в наших головах постоянно и относятся ко всем сферам человеческой деятельности от «не здороваться через порог» до Теории Большого Взрыва. Перечислять можно до бесконечности, но это ничего не изменит. Важно вот что. Мы вечно жалуемся на то, какая у нас хреновая жизнь, какие хреновые у нас законы, какое никчёмное и эгоистичное у нас правительство, как жесток этот мир и так далее и так далее, ходим и гундосим друг другу о своих проблемах, плачемся «в жилетку», сетуем и возмущаемся по любому поводу и виним во всех наших бедах кого угодно, только не самих себя. Но ведь мы сами решаем как нам жить, не кто-то мифический где-то высоко сидит и решает за нас, а МЫ и только МЫ, люди, сами создаём все те трудности, которые имеем – от рухнувшей кому-то на голову сосульки с крыши дома до падения астероида где-то посреди злосчастной Америки. Но чем более заштамповано наше сознание всеми этими стереотипами и чем больше ложных ценностей эти стереотипы нам прививают, тем хуже мы осознаём то, что в нашей власти что-то изменить. Ничто не мешает нам в этом кроме стереотипов и бесконечного всепоглощающего человеческого эгоизма. По этому поводу есть одна знаменитая фраза: «Хочешь быть счастливым – будь им!». Старина Козьма, хоть ты и не был человеком (по крайней мере одним), но как же, чёрт возьми, ты был прав!   ♯


февраль 2010

Мальчик и Астроном

      Семилетний индиго Вячеслав Борисович Розсенберг сидел за партой в школе для вундеркиндов и вместо того, чтобы слушать урок алгебры, писал сказку:

      Один мальчик по имени Жак узнал о том, что где-то далеко за лесом, полем, холмами и тремя реками на высокой горе живёт старый человек, который всю свою жизнь изучает звёзды, глядя на них в телескоп. Это был самый уважаемый астроном в государстве, но его настоящее имя было известно лишь нескольким его друзьям. Люди же называли его просто – Астроном, - и когда говорили это слово, все понимали, что речь идёт именно о нём, а не о ком-то другом, потому что он был самым величайшим звездочётом из всех.
      И решил Жак отправиться к этому мудрецу и почти волшебнику, который, должно быть, знает все тайны Вселенной, и уж точно знает, сколько звёзд на небе, и может показать самую далёкую звезду, которую только можно увидеть в телескоп.
      И вот однажды ранним утром мальчик отправился в путь. Он шёл несколько долгих дней, испытывая лишения и нужду в дороге, ведь путь его лежал через огромное поле, тёмный старый лес, сквозь холмы и реки, пока не привел его к горному краю, где жил Астроном. Долго взбираясь и карабкаясь по камням и утёсам, Жак, в конце концов, добрался до дома-обсерватории Великого Звездочёта и постучал в дверь.
      Сам Астроном открыл ему. Он был приветливым человеком, к тому же понимающим, что нельзя держать на пороге путника, проделавшего такой длинный трудный путь, и поэтому сразу пригласил мальчика войти. Тот нерешительно, но всё же радостно принял приглашение.
      - Здравствуй, мальчик. Как твоё имя, и что тебя ко мне привело? – спросил Астроном.
      Это был старец невысокого роста, немного сутулый, с длинной седой бородой. Проще говоря, он выглядел именно так, как и положено старцу, особенно если этот старец - звездочёт.
      - Здравствуй, Астроном, - почтительно-запинающимся голосом начал мальчик, - меня зовут Жак, и я пришёл к тебе, чтобы спросить, сколько на небе звёзд, и попросить тебя показать мне самую далёкую из них.
      Астроном задумался ненадолго, нахмурил свои густые брови, и печально взглянул на мальчика:
      - Приятно познакомится, Жак, но, к сожалению, я не могу ответить тебе на твой вопрос, и не могу показать тебе самую далёкую звезду. Ты зря пришёл ко мне. Ты можешь остаться у меня сколько захочешь, пока не наберёшься сил, и не решишь отправиться обратно, но помочь я тебе ничем не смогу.
      - Но почему, почему ты не можешь выполнить мою просьбу, ведь я проделал такой долгий путь: я шёл через огромное поле, я миновал тёмный старый лес, я шёл через холмы, взбирался по скалам. Ведь ты живёшь на самой верхушке горы! Я выбился из сил и меня мучает жажда, у меня болят спина и ноги от долгого пути, ведь дорога заняла несколько дней, и всё это ради того, чтобы задать самому Великому Звездочёту простой вопрос! Я проделал весь этот путь и прошу о такой мелочи, а ты отказываешь мне. Я скопил немного карманных денег и готов заплатить тебе, только, пожалуйста, выполни мою просьбу.
      Старец сделал приглашающий жест и сказал:
      - Проходи, и не чувствуй стеснения, мой дом - твой дом.
      Астроном налил мальчику воды, после чего сел в большое чёрное кожаное кресло, а мальчик сел на стул, свесив левую ногу, а правую обхватив руками так, чтоб подпереть подбородок.
      Астроном продолжал:
      - Я не могу показать тебе самую далёкую звезду не потому, что я вредный, и не потому, что мне нужны деньги. Я не могу тебе помочь, потому что у меня нет ни одного телескопа – я все их выбросил в пропасть. И я не могу сказать, сколько звёзд на небе, потому что я не знаю. Мне восемьдесят семь лет, и всю свою жизнь я занимался тем, что пытался сосчитать звёзды и увидеть самую далёкую из них. Я потратил десятилетия на это, изобретая всё более мощные телескопы, заглядывая всё глубже и глубже в небо, и находя там всё больше и больше звёзд. Когда мне было двадцать, я насчитал две тысячи звёзд. Кода мне исполнилось двадцать пять, я насчитал их четыре тысячи. Когда мне было сорок, звёзд стало сто тысяч. Когда мне исполнилось шестьдесят лет, было обнаружено пятьсот тысяч светил! Чем больше я искал, и чем совершеннее становились мои телескопы, тем больше становилось звёзд. Причём их количество увеличивалось в геометрической прогрессии! Мальчик Жак, ты знаешь, что значит «в геометрической прогрессии»?
      - Конечно знаю, ведь я тоже астроном, – смущённо, но гордо ответил мальчик.
      - О, интересно! И сколько же звёзд ты уже насчитал?
      - Пока я насчитал только тысячу звёзд, ведь у меня нет своего телескопа, - с грустью проговорил Жак.
      - У тебя нет телескопа? Что же ты за астроном такой?
      Звездочёт засмеялся, но по-доброму, и мальчик понял, что тот всего лишь дружески подшучивает над ним, и тоже улыбнулся.
      - И что же ты думаешь о звёздах? – спросил звездочёт.
      - Они прекрасны… и мне кажется их так много, что я никогда не смогу их сосчитать!
      Астроном удивлённо вскинул свои густые брови, и внимательно посмотрел на мальчика. Через полминуты он продолжал:
       - Однажды я придумал очень хороший телескоп, самый лучший из всех, и после этого я нашёл двести миллиардов звёзд! Тогда я понял, что так будет происходить всегда: я буду искать и находить, снова искать, и снова находить, изобретать телескопы всё мощнее и мощнее, а звёзд будет всё прибавляться и прибавляться. Тогда я собрал все свои приборы и инструменты и отнёс к обрыву, с которого выбросил их в море. И лишь после этого я понял то, чего не мог понять всю свою жизнь.
      Когда я был молод, меня интересовали только три вещи: сколько звёзд во Вселенной, что они из себя представляют, и девушки, - Астроном ухмыльнулся и продолжал, - но за всеми своими наблюдениями, вычислениями и домыслами я не замечал главного - как прекрасны эти светила! И самое прекрасное в них даже не то, что они невероятно красивы безоблачной тёмной ночью, а то, что они бесконечны…
      Астроном замолчал, и несколько минут не говорил ни слова.
      Когда он очнулся от своего приступа задумчивости, то неожиданно встрепенулся и, подняв вверх указательный палец правой руки, с торжествующим видом сказал:
      - Вспомнил! Я не выбросил свой самый первый, самый плохой, но самый любимый телескоп! Совсем про него забыл! И я хочу тебе его подарить взамен того, что не смог ответить на твой вопрос и показать тебе самую далёкую звезду. Детей у меня нет, а мне самому он больше не нужен. А тебе он очень даже пригодится. Только не увлекайся! – усмехнулся Астроном, и достал из верхнего ящика старого резного комода совсем небольшой серебристый телескоп, немного потрепанный временем, но, несмотря на свой возраст, всё ещё обладающий хорошими линзами.
      Мальчик с горящими глазами, полными благодарности, взял телескоп, и возбуждённо сказал:
      - Большое спасибо, Астроном, за этот чудесный телескоп! И такое же спасибо за то, что ты сказал мне гораздо больше, чем я надеялся услышать, и даже то, о чём я начал забывать.
      Мальчик благодарно, но, в то же время, лукаво улыбнулся, и Астроном улыбнулся в ответ.
      - Надеюсь, эта штука не заставит тебя забыть о том, что такое звёзды! – воскликнул старый астроном, глядя на свой первый телескоп в руках мальчика, и они весело засмеялись…


      …Писал семилетний мальчик, когда зазвенел психоделично-истеричный звонок на перемену. Пришлось закрыть тетрадь и начать собираться на урок истории, которую он, в отличие от своего учителя, знал доподлинно.

20.02.2010

2012

      ♯    Сегодня по одному из «жёлтых» каналов показывали передачу (многие, возможно, её тоже видели) о «конце света» в 2012 году. Говорилось о каких-то «полях кручения», которые могут стать причиной гибели человечества, при этом совершенно не объясняя, что это такое. Естественно, говорили о смене магнитных полюсов, об исчезновении озонового слоя… Короче, всё в одну кучу свалили. Кроме того, показывали сумасшедших американцев, которые обустраивают себе к 12-му году заброшенный правительственный бункер, дабы пережить в нём катастрофу. Люди абсолютно реально верят в скорый мировой катаклизм и абсолютно серьёзно строят себе убежище!
      Те мои знакомые, кто абсолютно закрыт для новых знаний, даже если эти знания уже приняты официальной наукой, считают меня слишком доверчивым мечтателем. Те мои знакомые, которые верят во всё подряд, считают, что я слишком большой скептик и слишком часто включаю логику. Я просто стараюсь здраво смотреть на вещи. Так вот, почему же всё-таки древние майя составили свой календарь лишь до 2012 года? Версий – миллион. Мне ближе версия о "смене эпох". Хотя, опять-таки, приурочить это можно к любой дате, тем более что процесс этот отнюдь не мгновенный. По каким соображениям майя выбрали именно эту дату, не понятно. Но судя по изменениям в мире, которые мы все можем уже сейчас наблюдать, "смена эпох" действительно имеет место быть.
      Но вернёмся к нашим баранам. Почему люди так истово верят в то, что скоро умрут, перед этим став свидетелями некоего экстраординарного события? Взрослые люди колесят по всему миру с кучей приборов, с пеной у рта пытаясь доказать всем и каждому, и самим себе, что скоро все погибнут. Неужели они подсознательно хотят этого? Неужели их серая, скучная, ничем не примечательная жизнь, в которой абсолютно ничего не происходит, вынуждает их мечтать о чём-то необычайном, даже если это необычайное - «конец света» и их собственная смерть? А если им удастся спастись в их подземном бункере, они станут новыми Прародителями Человечества! Жалкие люди. Таких идиотов можно найти только в Америке, при всём моём лояльном отношении к любым национальностям. И этому во многом поспособствовал предприимчивый американский кинематограф, который, видимо, особенно сильное влияние оказывает на своих соотечественников. Но дело не только в кинематографе.
      Люди на протяжении всей своей истории с нетерпением ждали, когда же всех долбанёт хорошенько. Древние ацтеки ожидали «конца света» каждые 52 года. Откуда в людях этот фатализм? Неужели причина действительно в ожидании какого-то чуда, чего-то из ряда вон выходящего, что должно нарушить мерный ход их существования и выделить их из всей той массы несчастных, которые прожили свои жизни, так и не став свидетелями пресловутого «конца света»? Этих людей просто жаль. Жаль, потому что когда наступит 21 декабря 2012 года, они увидят, что ничего не происходит, Земля не рушится, и все их многолетние приготовления по обустройству своего убежища – мартышкин труд, а они так и останутся теми, кем они были до этого. Что ж, желаю им удачно пережить эту роковую дату, ведь разочарование для кого-то из них может стать серьёзнейшим ударом, от которого особо впечатлительные могут и не оправиться.    ♯
16.02.2010